Рассказать о Максе в двух словах еще ни у кого не получалось: писатель, журналист, блогер–тысячник, музыкант, буддист, сибарит, любитель восточных единоборств, котовод и собаковод, художник, талантливый рассказчик. В этом году Макс отметил новую веху в своей жизни – вышел в свет его первый роман «Машина снов», который он, по его признанию, «писал мучительно и страстно». За чашкой чая Макс рассказал мне, каково быть писателем в негуманитарном Челябинске и о том, какая она – магия создания хорошей литературы.
Знаешь, Макс, я всегда радуюсь за людей, когда у них рождаются желанные дети. Но еще больше я радуюсь за тех, кто сумел создать талантливую музыку или книжку. Для этого требуются недюжинные душевные силы, терпение и мужество. И первый вопрос, который хочется задать тебе, как к писателю – как ты на это решился? Как появилась идея твоего романа?
– Когда я был студентом-филологом, все вокруг только и делали, что писали. Но, как мы знаем, написать что-то стоящее в 18-19 лет получилось только у Артюра Рембо. Как-то раз мы с моим другом-однокурсником, будучи в дубину пьяными, в туалете ДК имени Горького (Екатеринбург) поклялись друг другу страшной клятвой не браться за перо до 30 лет. Впрочем, клятву я все-таки нарушил, и первые свои рассказы написал в 26 лет. Но пробоваться в большом жанре мне долго в голову не приходило. А лет девять назад я ехал в поезде из Харькова, пил спирт и читал книжку Николая Фробениуса «Каталог Латура». И как-то спонтанно возникла идея написать роман. Но мне хотелось, чтобы героем моего романа стал не просто колоритный персонаж, а настоящий Герой с большой буквы – сильный, бесстрашный, способный на подвиги. В жизни я таких не встречал, на войне я не был. И вот тут я вспомнил про Марко Поло.
Слушай, ну главный герой «Москва–Петушки» никаких подвигов, кроме своевременного опохмела, не совершал. Зачем тебе понадобилась такая масштабная фигура, как Марко Поло?
– Надо обладать талантом Венички Ерофеева, чтобы мастерски создать такого персонажа. О Марко Поло я много слышал, а когда прочитал его книжку «О разнообразии мира» – ту самую, которую он диктовал своему сокамернику, сидя в генуэзской тюрьме, – у меня волосы дыбом встали. Сейчас невозможно представить тот огромный путь, который он прошел на Восток. Словом, настоящий герой. У меня был такой маленький компьютер на пальчиковых батарейках, на нем я начал делать первые наброски. Так появились первые три главы «Машины снов».
 |
| самое начало работы: первая глава |
И как дело пошло?
– Ни шатко, ни валко. Оказалось, что к большим жанрам я еще не готов, и все застопорилось года на четыре. В кризис 2008-го я снова взялся за книгу и за два года ее дописал. А потом я получил травму на тренировке и лег в больницу. Там у меня сперли нетбук, в котором был дописанный роман.
Неужели резервных копий не было?
– Ни хрена не было. Начиная примерно с 13-й главы мне пришлось переписать все заново. И знаешь, теперь я очень рад этому обстоятельству – я создал куда более интересный роман.
А ведь большинство на твоем месте бросили бы или как минимум отложили бы в долгий ящик. А ты, получается, за два года управился.
– Конечно, было непросто. Есть такая сетевая игра для всяких сумасшедших ребят типа меня, которые лелеют мечту написать книгу, называется NaNoWriMo. И они договариваются друг с другом с 1 по 30 ноября написать 50 тысяч слов. Каждый год. Очень такая гиковская штучка. Серьезный вызов самому себе, я тебе скажу. Откосить нельзя, даже если очень хочется – там идет он-лайновый счетчик слов, коммьюнити поддерживает и подбадривает. Мне это очень помогло – большую часть романа я написал за два этих цикла: за ноябрь 2010 и за ноябрь 2011 года.
То есть ударный месячник, а потом перерыв?
– Наверное, это слишком утрировано. Обычно это происходит так: ты ударными темпами что-то пишешь, потом неделю приходишь в себя, потом читаешь написанное и хватаешься за голову: блять, кто это вообще писал? Он хоть русским языком владеет, этот мудак?! Что он сделал с моим замечательным сочным авторским замыслом?! Наверное, есть такие писатели, живущие, как акулы, которые постоянно движутся, чтобы у них жабры промывало – то есть пишут постоянно. Я скорее писатель-каракатица – продвигаюсь большими рывками.
У меня брат музыкант, пишет и играет талантливую музыку. Я как-то у него спросила: а как ты это делаешь? Он честно ответил: не знаю. Мысли, чувства каким-то естественным образом превращаются в мелодию. Чем-то похоже на медитацию. А с чем бы ты сравнил процесс создания книги?
– Как бывший музыкант скажу, что процесс возникновения буковок и звуков, на мой вкус, несколько разнится. Когда я в свое время играл блюз и сочинял мелодии, то вдохновение было легким, воздушным. Ты как полая флейта, в которой пространство преобразуется в мелодию. А вот создание романа я бы сравнил с тяжелой формой наркомании. С ломками, мучительными отходняками и мучительным же наслаждением.
А что было сложнее всего?
– Сложнее всего написать связный роман, а не текст в жанре неструктурированного поноса или исповедь о судьбах интеллигенции в России. Мне хотелось написать действительно захватывающую книгу, которую люди будут читать, пропуская свою станцию метро. А когда роман разрастается и становится большим, очень трудно удержать все эти ниточки, сохранять структуру, динамику. Я однажды читал, как художник Иванов писал «Явление Христа народу» (эпическое полотно пять с половиной на семь с половиной метров) – сделает мазочек, отбежит метров на 15, посмотрит, как он лег, потом следующий мазок делает. Здесь примерно та же штука – мазок-убежал, мазок-убежал. Это правда мучительно. К тому же я не профессиональный писатель, есть еще работа, которая меня кормит и которую не задвинешь. И вот я погружаюсь в роман с головой, пишу всю ночь пятницы, всю субботу и утро воскресенья. Потом просыпаешься утром понедельника, чтобы посмотреть на текст свежим взглядом, а в 8 утра тебе звонят по работе и ты не понимаешь: кто эти люди и чего они от тебя хотят? А они вообще-то тебе деньги платят за то, что ты на них работаешь.
У многих современных романистов я читала одно и то же: сел писать роман, у меня была четко прописанная сюжетная линия, и вот я такой пишу-пишу, а потом – хоба! – и герои моей книги начинают жить своей жизнью. И весь сюжет идет наперекосяк. Не знаю, может, это какое-то писательское кокетство. А у тебя как? Ты с самого начала знал, чем закончится «Машина снов»? Были какие-то расхождения с первоначальным замыслом?
– Когда я был еще совсем юным, мой папа, который был великим человеком, сказал мне однажды: если ты садишься что-то писать, ты должен знать, чем все закончится. Да, я знал, какой будет завязка, кульминация и финал «Машины снов», никаких расхождений. Есть один очень важный момент, которые некоторые упускают: если писать по вдохновению, по наитию, не напишешь ни хера. Я видел много рукописей молодых авторов, и все они были написаны в жанре неструктурированного поноса. В этом жанре можно творить, как это делал Веничка Ерофеев, но как я уже сказал, для этого надо быть Веничкой. Герой может «начать жить своей жизнью», когда нет четкого плана работы, нет продуманной структуры. Я глубоко убежден, что на костях нарастет мясо только в том случае, если эти кости есть. Настоящий творческий процесс состоит из тщательного планирования и подготовки, а не из бессистемных фантазий от фонаря. Перед тем, как начать писать роман, ты должен проработать все детали, вплоть до того, какие будут глаза у главной героини. Ты ходишь, ищешь эти глаза, делаешь наброски.
 |
| заканчивая третью главу – последнюю перед долгим перерывом |
Если ты «Машина снов» была бы написана в Москве, я бы не удивилась. А если бы появилась в Питере – удивилась бы еще меньше. Но Челябинск настолько суров, что, даже хорошо зная тебя лично, мне до сих пор сложно представить, как такая книга могла появиться здесь. Трудно ли быть романистом в промышленном уральском городе?
– Трудно. Вот представь: живешь ты в Челябинске, тебе в пятницу вечером звонят друзья и говорят: «пойдем выпьем пива». Если ты ответишь: «извините, ребята, занят, роман пишу», – на тебя будут смотреть как на ребенка с ДЦП. Если ты живешь в Челябинске и выплавляешь алюминиевые чушки в товарных количествах, плавишь чугун или просто бухаешь по-черному – это понятно и уважительно, это нормальные мужские занятия. Писать в Челябинске роман – все равно что иметь захватывающие и напряженные отношения с красивой женщиной, но скрывать их, потому что у нее муж – бандит. Впрочем, это придает отношениям особенную остроту. Но в целом, не могу сказать, что суровые челябинские пейзажи как-то препятствуют творчеству. Мне друзья говорят: чувак, ну ты-то не в Челябинске живешь. Они правы. Я живу в мире звуков и образов, которые получаю извне. Кроме того, Интернет нивелирует внешнюю среду, и, находясь географически здесь, я всегда могу общаться с людьми со схожим со мной мировоззрением, живущих в разных точках планеты.
Я заметила, что большинство современных авторов пишут на злобу дня. О том, как живется в наш век высоких технологий, о героях нашего времени, их рефлексиях и отношениях. А «Машина снов» – книга как будто вне времени и даже вне пространства, хотя дело происходит в XIII веке в Китае.
– Знаешь, всякий раз, когда я начинаю перечитывать «Илиаду» Гомера, я всякий раз удивляюсь, насколько ее сюжет свеж и актуален, вот прямо таки на века. Мужики не поделили бабу, начались пацанские разборки, такой вариант «Бригады», только более качественный. Всякий, кто на своем веку переживал горечь предательства – когда близкий человек не просто в подворотне изменил разок, а качественно предал, мордой в говно с размаху – тому знакомо это ощущение. И в Трое, и в Китае в XIII веке, и сейчас эти чувства и переживания остались неизменными. Мне хотелось заострить внимание читателя на вневременных архетипах человеческих переживаний. Я неслучайно назвал в книге Китай Катаем – не только потому, что его так называл в своей книге Марко Поло, но и для того, чтобы подчеркнуть условность этой среды. Это придуманный антураж, созданный, чтобы попытаться выявить природу чувств.
Есть еще один момент – люди не любят слушать других, они любят говорить о том, что наболело. О том, как плохо живется в России, как скверно тут все устроено и что надо отсюда валить, черт знает куда, лишь бы подальше. А мне кажется, что если хочется что-то сказать, то лучше попробовать написать об этом.
И что же ты хотел сказать?
– Прямое высказывание – это штука дешевая. Это Ленин с броневиком, это к нему. Ценность писателя в том, чтобы создать между строк такую бесценную химию, чтобы читатель понял что-то важное о себе. Помню, нашел фронтовой дневник своего деда, всего несколько листочков. Но я, зная, что такое военная цензура, я читал скупые строки – «Заняли село такое-то. Холодно» – и у меня слезы катились из глаз. Это такая живая связь, которая дорогого стоит. В «Машине снов» мне хотелось рассказать о взрослении, о том, как меняет людей власть, о ценности отношений и доверии. У меня есть сын, первый экземпляр «Машины снов» я подарил ему. Я надеюсь, что если когда-нибудь он захочет узнать о том, кто я такой, он прочитает это книгу.
В «Машине снов» два ярких героя–антипода, между которыми есть мощная связь – Марко Поло и Хубилай. Хубилай, пожалуй, поколоритнее будет – это такая могучая фигура, очень харизматичная. Матерый человечище, в общем. Кто тебя вдохновлял при создании этих образов?
– Механика возникновения образа – интересная штука. Мне хотелось, чтобы у меня не было однозначно положительных и отрицательных героев. Они должны обладать и хорошими, и плохими чертами – как все нормальные люди. Я знал многих людей, облеченных властью, долгое время за ними наблюдал, вот эту матрицу отношений человека с властью мне всегда было интересно описать. А «мясо» наросло исходя из исторических реалий – великий хан должен обладать мощной физической силой, мощным животным магнетизмом, ведь это было время, когда власти добивались грубой физической силой, нахрапом. А поскольку 90-е вот они, совсем недавно кончились, подобных персонажей было хоть отбавляй.
Ты сказал, что твоему сыну достаточно будет прочитать эту книгу, чтобы узнать, кто ты есть. И какой ты есть? Ассоциируешь ли ты себя с кем-то из персонажей? Или прямых ассоциаций нет?
– Умберто Эко сказал, что роман – это побег от личного чувства. «Машина снов» – это попытка максимально широко обобщить мой собственный опыт, мои чувства. А прямых ассоциаций, конечно же, нет. Я никогда не был человеком, управляющим половиной земли, никогда не был помощником такого человека.
Но зато ты хоть раз в жизни был помощником какого–нибудь депутата с большими амбициями.
– Был.
И наверняка хотя бы одна-единственная его черта, может быть мимолетная фраза, жесты или мимика попали в твою книгу.
– Знаешь, процесс создания книги настолько сложен, что вдохновить и повлиять прямым или косвенным образом могут самые неожиданные для стороннего человека вещи или явления. Вот кажется, было бы логичным, если бы я вдохновился чьим-то личным примером для создания того или иного персонажа, но... А знаешь, какая книга повлияла на меня, как на писателя и на этот роман? В жизни не догадаешься.
Ну-ка?
– «Анна Каренина» Льва Толстого.
Внезапно!
– Я ее читал раз десять или пятнадцать, причем, я даже сюжет толком пересказать не могу. Но я когда открываю эту книжку, я погружаюсь в нее с головой. Язык, атмосфера, диалоги там поразительны. Но повлияли не только книги. Повлияли и фильмы, и музыка. Представь себе, компьютерные игры тоже повлияли. Например, есть такая игра Half Life 2. В ней из обрывков, из полунамеков создается целая Вселенная. И она прекрасна.
– Для читателя-буддиста вроде меня «Машина снов» вызывает бурю острого восторга: не только потому, что ее написал друг на пути, но и потому, что в ней узнается много буддийских параллелей, каких-то механизмов, образов, даже имен. Ты сам свою книгу мог бы назвать буддийской? Или это просто книга, написанная человеком, выбравшим это мировоззрение?
Видишь ли, я буддист до мозга костей и не могу быть другим. Поэтому я не смог бы написать роман подобно «Имени Розы» хотя бы потому, что мне чуждо католическое мировосприятие. Я постоянно бил себя по рукам, чтобы не сделать «Машину снов» слишком буддийской. У меня нет для этого достаточной квалификации, мне не хотелось бы вводить читателя в заблуждение. Там есть пара мест, которые имеют самое прямое отношение к буддизму, вот они мне нравятся меньше всего и я готов их переписывать бесконечно. Когда я сделал это в бессчетный раз, моя любимая девушка сказала мне: «Рыженький, любой текст можно совершенствовать до самой смерти. Сколько раз ты еще будешь переписывать? Может лучше остановиться и начать новую книгу?». Мне это показалось резонным.
Можно я тебе кое в чем признаюсь? Я в твоей книге эротические сцены с упоением перечитывала снова и снова. Это поразительно: ты сумел описать подлинную страсть очень откровенно, без ложного стыда, но и без похабщины. Скажи, трудно было писать о сексе?
– Нисколько. Для того, чтобы хорошо описать страсть, вожделение, нужно вспомнить себя подростком. Его чувства и его желания очень чистые, яростные и очень свежие. Он не знает высоких слов, но и похабными словечками он это выразит лишь в присутствии таких же, как он – и будет неискренен. Мне повезло – я хорошо помню себя советским подростком, когда сексуальная культура была репрессивна и не давала большого простора для фантазий. Я хорошо помню это желание – чистое, незамутненное, сильное.
Но я тебя обрадую: в новом романе эротические сцены я смело заменил порнографическими.
О как! Обнадеживает!
– Да, вот так. В моем новом романе в центре внимания окажутся попытки 46–летнего неврастеника воскресить былые чувства. Он уже многое пережил, многим переболел и уже не способен чувствовать с той же чистотой, хотя очень этого хотел бы. Поэтому чистая, незамутненная страсть подменяется порнографией – не столько в постельных сценах, сколько в его голове. Он хочет любить, хочет желать, но получает только суррогат.
Еще я обратила внимание, что в «Машине снов» очень много сцен насилия. Но они воспринимаются как что-то первобытное, часть парадигмы того времени. Это примерно как смотреть драку волков на канале Discovery. Но все же интересно, почему в своей книге ты уделил так много внимания насилию?
– Я вырос в обстановке, где насилие было таким же неотъемлемым и необходимым атрибутом бытия, как и необходимость каждое утро чистить зубы, например. Я учился в одной школе с малолетними уголовниками, да и сейчас живу в таком мире, где мозолистые кулаки иногда могут быть лучшим аргументом. Вот буквально на днях с любимой девушкой зашли в подъезд, а там кровь и фольга, на которой героин варили – так аккуратненько прикреплена к батарее, шприц валяется. Я бы солгал, если бы мои герои, жившие в Китае XIII века, не разрешали бы споры и конфликты с помощью меча.
Когда Булгаков писал «Мастера и Маргариту», в его жизни якобы происходило много всякой мистики, которую он сам считал «от лукавого». У «Машины снов» очень мощная энергетика – яростная, звериная, но при этом очень чистая. Мне кажется, что когда такую книгу создаешь, особенно мучительно и страстно, неизбежно должно происходить что-то интересное, значимое?
– Пока я писал эту книгу, произошло одно из главных событий в моей жизни: я осознал ее конечность. Когда я загремел в реанимацию и провел там 12 дней, а потом заново учился ходить и глотать, много чего переосмыслил. Да, именно в этот момент осознал – жизнь конечна и нужно торопиться жить. Ну и сам по себе отрезок жизни в 9 лет – это много. Много чего происходило, особенно у человека с такими мутными занятиями, как у меня. Люди склонны искать мистику в жизни – знаки. Неслучайные совпадения. Честно тебе скажу – ничего такого демонического не происходило. Скорей, наоборот – за эти годы случилось много фантастически хороших вещей.
 |
| кот Саня читает главу будущего романа |
Обычно писатели говорят: эта книга не появилась бы без этих и вот этих людей. Кто тебе помогал, кто вдохновлял?
– Без моей любимой девушки точно ничего не появилось бы. Для того, чтобы в таком негуманитарном городе заниматься написанием романа, требуются не только мужество и душевные силы, как ты сказала, но и чья-то сильная поддержка рядом. Кто-то все время должен говорить, что ты не сошел с ума, все делаешь правильно и что важно закончить начатое. Близкие друзья тоже помогали, конечно. Не буду называть имена – вдруг кого-то не упомяну и тем самым обижу. Они знают, насколько я им признателен. А еще был кот Саня, которого не стало минувшим летом. Ему нравилось, что у моего древнего iDook’а нагревалась батарея, он приходил, садился поближе к этой батарейке, вцеплялся мне в ногу и мы с ним вдвоем писали.
Девушка у тебя действительно молодец. Большинство женщин сказали бы, что нормальный мужик должен в выходные домом заниматься: пропылесосить, в магазин сходить. А мой роман пишет.
– Ага, еще и собаку с помойки принес.
Традиционный вопрос: какие дальнейшие творческие планы?
– Завоевать мир, конечно же! (смеется). «Машина снов» создана на свободном программном обеспечении и сейчас она доступна для бесплатного скачивания. Люди могут читать ее и платить за нее столько, сколько сочтут нужным – мне кажется, так будет правильно. Говорят, такая схема работает. Например, группа Radiohead выпустила альбом в сети и собирала свободные пожертвования – вроде бы даже собрала. Я не Том Йорк, но мне интересно попробовать. Книжка не должна лежать на полке или пылиться на складе торговых сетей – она должна читаться и приносить радость людям. Для этого она и создавалась. Как я уже сказал, сейчас я пишу второй роман. Половина готова. Не знаю, к сожалению или счастью, он будет еще больше этого. Этот роман тоже о машине снов, но он будет радикально другим. Он жестче.
И с какими чувствами пишешь?
– Знаешь, я испытываю еще больше удовольствия, чем раньше. Представь: встретились вы с человеком, вспыхнула между вами страсть. И вот предаетесь вы безудержной страсти две недели подряд, без ума без памяти. А потом немного успокаиваетесь и приходит любовь. Ты узнаешь этого человека глубже и с радостью понимаешь, что это очень хорошо и правильно, что вы встретились. Я пишу с тем же чувством – глубоким осознанием, что выбрал единственно правильный путь.
Чтобы ты пожелал своему читателю?
– Я бы хотел, чтобы каждый мой читатель почувствовал себя подростком, вспомнил самые сокровенные свои мечты. Иногда это важно – вернуться в то состояние и проверить тот уровень, которого ты достиг в уровне правдивости к самому себе, в своей оценке жизни. Подросток исключительно честен к себе и к жизни, в некоторых вещах непримирим. И эта честность и непримиримость могла бы сослужить добрую службу взрослым тоже. Эта юношеское восприятие мира всегда оставляет чувства раскаленными, как мы все этого хотим. Друзья часто жалуются за кружкой пива: всё не так, всё не то, ничего не радует, новогодние шарики в том числе. А вы вспомните себя в 14 лет. Это абсолютная радость и мудрость. Вот этого всем и желаю.
Екатерина Евченко
специально для mashinasnov.ru
СохранитьСохранить
