«Мы недалеко уползли от средневековья»
— Почему ты выбрал именно эти декорации: Китай, XIII век, династия Юань?— Во-первых, место условно. Во-вторых, я с 17 до 20 лет прочел неимоверное количество переводных китайских и японских книжек. Это типичная часть биографии. Потому что все, кто в то время увлекался боевыми искусствами, в связи с недостатком информации, пытались получать ее отовсюду. В частности, из литературы. Естественно, это бурление юности оставило во мне след.
— Ты себя отождествлял с кем-то из героев романа?
— Проще сказать с кем я себя не отождествлял. Есть такой норвежский писатель и рок-музыкант Ю Несбё. Он сказал замечательную фразу: «Искусство написать – это искусство открыть чулан и выпустить всех своих внутренних монстров». Этим я и занимаюсь. Я себя отождествлял и с Марко, и с Хубилаем, и с матерью-лисицей и с Хоачхин, потому что они все живут в моей голове.
— Похоже, монстров у тебя много, ибо книга очень кровавая и напичкана жестким сексом.
— Детство-то простым не было. Ну и потом, мы с тобой находимся в городе, где насилие является частью жизни. Поэтому мы не очень далеко уползли от средневековья. У нас тоже есть частные армии и удельные князья. Кроме того, Юань в истории Китая – это такой период, когда монголы пришли, как большевики: провели продразверстку, перетасовали все. Отсюда хаос и кровь. Но их государство продержалось всего лет 200, что на общем фоне китайской истории – пылинка.
«Не хотел бы заглянуть в сны Кита Ричардса»
— Когда ты сочинял декорации и мир, ты допускал в мыслях, что сам мог бы жить в эту эпоху?— Нам не дано выбирать. Да и я подхожу с другими критериями. Например, я очень зависим от своего партнера, от девушки, с которой живу. Буддисту неправильно признаваться в этом, но это факт. Поэтому если бы жизнь с ней сложилась – то я бы был счастлив в любую эпоху, а если бы не сложилась – то был бы несчастлив. Из-за чего я и не могу ответить, как бы себя там нашел. Это странно прозвучит для человека, написавшего роман на 400 страниц, но я не очень мечтателен. Жизнь отбивает эту охоту. Книга – единственный дозволительный для меня способ мечтать.
 |
| черновик романа «Машина снов» |
— Если бы я был больше маркетологом, чем писателем, то я бы наплел сейчас какой-нибудь белиберды. Про то, как я работал в сомнамбулическом экстазе. Нет. Я большую часть романа писал с 4 до 6 утра. У меня наследственная бессонница. Да и мировоззрение у меня закругленное, там нет место сомнениям. Я вижу мир очень понятным. Но это не означает, что я не могу придумать художественную интригу, которая бы не была лишена туманности. Ведь есть правда жизни, а есть художественная правда. Первая – ко мне, вторая – к моей книге.
— Если бы у тебя была собственная «машина снов», то чьи бы сновидения ты посетил?
— Может быть, Клода Моне. Я думаю в голове импрессиониста увлекательно. Точно бы не пошел в сны Кита Ричардса (гитарист группы The Rolling Stones – Прим. авт.). Столько препаратов не переживет никто.
«Сталкиваясь с политикой, религия погибает сразу»
— Главный герой романа Марко Поло – спасает мир. К чему такой размах? Разве в жизни так бывает?
— Если писать про героя, то он должен быть прямо ГЕРОЕМ! Марко ведь перед тем, как спасать, очень много всего поломал. А потом начал чинить. Но ему свойственна воинственность и отвага. Пусть он и метущийся человек, подросток, но по характеру воин.
— Почему лишь он способен испытывать искреннюю человеческую любовь? Ведь все остальные любят что угодно: власть, деньги, собственные наслаждения, но только не людей.
— Марко же подросток и он любит как подросток, всем сердцем и без остатка. И любовь у него дистиллированная. На фоне этой эмоциональной чистоты чувства других людей блекнут. И вот за счет Марко я ставил задачу всколыхнуть в читателе воспоминания о первой любви. Поэтичной, полной увлеченности. Это восхитительно, но у многих эти воспоминания, к сожалению, уходят. С другой стороны, чистая любовь не может быть вечной. Схема одна: вспыхнула искра, запахло озоном. Через две недели вылезли из постели, столкнулись с бытом, и любовь трансформировалась в другие, наверное, более глубокие чувства. Потому что когда острота первого секса отходит на второй план, начинают встречаться не гениталии, а сердца и умы. Но все равно самый яркий момент в отношениях – это первые две недели.
— В твоем романе, много зла, но есть одно абсолютное добро, скрытое в йогине, которого ты убиваешь. Почему? Есть ли в этом намек на то, что хорошие парни всегда проигрывают?
— Добро и зло вещи условные. Между ними много этических оттенков. В детских книжках есть Мальчиш-Кибальчиш – он добро, а буржуины, которые на него нападают, зло. Но это детский мир, он прост, там нет сложных решений. А во взрослом мире – правд много. Противостояния в нем сложные, а герои неоднозначные. Йогин тоже неоднозначен. Он же ни хрена не понимает в жизни. Он живет во дворце насильно, потому что приглашение хана равняется приказу. Ему там не место, он должен быть в какой-нибудь пещере. И когда его вовлекают в игры престола, то, конечно, он погибает. Потому что религия, сталкиваясь с политикой, погибает сразу. В первом раунде. С первого удара!
«Я не хотел писать книгу бесконечно»
— Твоя книга пропитана мистикой, а с тобой что-нибудь странное происходило во время ее написания?— Есть интересная история. Написал-то я книгу в 2010-ом году. Я тогда загремел в больницу с травмой, в палате дописывал все, а потом, когда оставалось доделать 5-10 страниц, у меня украли нетбук. Вместе с романом! Был шок. Но я благодарен этому обстоятельству, заставившему меня не только собраться с силами, но и разозлиться. Я понял, что нужно не просто переписать книгу, а внести радикальные улучшения.
— Работая над романом, ты создавал его линейно, идя от точки «А» в точку «Б», или как-то иначе?
— Вообще-то я верю, что 70 или даже 80 процентов работы – это планирование. В противном случае получится неструктурированный понос. Акынские романы тоже популярный жанр, но мастеров в нем немного. Есть великолепный писатель Михаил Шишкин. Ему хорошо удается выстраивать бессюжетное повествование. Но он один. Да и потом, литература все-таки должна иметь выстроенный и увлекательный сюжет. Роман давно не является аналогом трибуны, куда писатель взошел, что-то пропердел, а аудитория это благодарно проглотила.
— Есть какие-то места в романе, которые тебе не нравятся?
— Парадокс в том, что текст можно редактировать бесконечно. Несовершенств будет куча. Я дошел до периода, когда моя любимая девушка сказала, что я могу писать книгу всю жизнь. И я понял, что не хочу этого. Потом у меня начался двухнедельный приступ паники. Я просто не знал, что буду делать дальше! На что моя девушка хмыкнула, пожала плечами и сказала: «Ну, ничего. Напишешь новую книгу. Еще лучше!». Я согласился, поставил точку и начал думать о продолжении.
 |
| Максим Бодягин с щенком Чижиком |
«У писателя должны быть кустистые брови и проповедническое лицо»
— Ты продвигаешь книгу через интернет. А почему не воспользовался схемой «писатель — издательство»? Или она не работает?— Я не вижу в этом смысла вообще. В России у слова писатель тяжелые коннотации. Нужна борода в четыре раза длиннее моей, брови, как у старцев-даосов, кустистые, закрывающие глаза. А в дополнение — суровый взгляд и проповедническое лицо. Говоря серьезно, книгоиздательство в кризисе. На Западе еще есть эффективные решения. Ты можешь кликом опубликовать книжку на Amazon.com, но если ты не резидент страны, то х…й тебе, а не публикация. Соответственно, молодой автор из российской провинции идет к людоеду-издателю. Если повезет, редактор читает рукопись и задает идиотские вопросы, а почему у вас Катай, а не Китай? Давайте переделаем? А давайте вы пойдете на хер! Потом вы договариваетесь, тебе дают гонорар тысяч в 15 рублей и отбирают права на пять лет, в том числе на электронную публикацию. Издательство печатает тираж в 3 тысячи экземпляров, отправляет книжки по городам, где они и пылятся на складах. Электронную версию тоже какому-нибудь продают, дальше ее воруют пираты, и ты с этого ни хера не имеешь. Зачем? Книжки должны читаться. Поэтому я выложил роман в свободный доступ, каждый может скачать его легально, и сделать мне пожертвование, либо не сделать.
— Ты хотел бы войти в пантеон ведущих российских писателей, где некоторые уже превратились в заядлых оппозиционеров?
— Писать – это очень тяжело, но и удовольствие соизмеримое. Это похоже на героиновую зависимость. Отказаться невозможно. Но и ломки дай Бог. Конечно, я бы хотел, чтобы мой роман экранизировал какой-нибудь голливудский режиссер, и я бы получил такие роялти, что можно было бы больше никогда не работать. Но я не бизнесмен. Я очень советский человек, по своему внутреннему содержанию, и писал не для того, чтобы войти в литературный пантеон славы. Тем более, он условен. Возьмем «Облачный атлас» Дэвида Митчелла. Роман потрясает, переворачивает душу наизнанку, потом ссыпает ее обратно и она пытается снова угнездиться в теле. И возьмем книгу модного российского писателя, обладающую явным политическим привкусом. Мы понимаем, что это просто говно, написанное на потребу дня, которое никто через 10 лет не вспомнит. Посмотри, как Гоголь и Салтыков-Щедрин говорили о русской жизни. Все процессы, происходящие сейчас, были описаны ими еще тогда. Вот это гениально! Хочется писать книги, которые бы читались и когда Падишах умрет и ишак заговорит. Одним словом пока жив язык, на котором ты ее создал. И уж точно не для того, чтобы тебя заметили в Кремле. А потом за счет этого ты бы стал представителем ебану…ой оппозиции, которая не может понять, где у нее палец, а где х…й! Это точно не стоит писательских трудов.
Василий Трунов
оригинал публикации находится тут
Комментариев нет:
Отправить комментарий